1-2-3

Без даты

Еcли признать за поэтом право отказа от единства места и времени, то система Шекспира, несомненно, является наиболее естественной, потому что у него события следуют одни за другими, как в истории: действующие лица, часто неожиданные, появляются на сцену в ту минуту, когда они необходимы, остаются там всего несколько минут, если это требуется, и исчезают в силу того же соображения, которое и привело их, то есть в интересах развития действия. Так именно и происходит в действительности,— но есть ли это искусство? Можно было бы сказать, что французская система, наоборот, перешагнула через условия, необходимые искусству и ради соблюдений верности этим условиям отказалась от естественности.

Французская система, очевидно, есть результат очень остроумных комбинаций, стремящихся придать впечатлению возможно большую живость и единство, то есть достигнуть большего артистизма; но отсюда получается то, что у самых больших мастеров эти средства кажутся мелкими и ребяческими и портят их манеру, а равно и впечатление из-за необходимости прибегать к искусственным приемам, приготовлениям и пр. Таким образом, эта система скорее приводит к правильности и к своего рода холодной симметрии, нежели к единству.

У Шекспира по крайней мере есть единство широкого пространства, наполненного, правда, смутными предметами, где нашему глазу, может быть, трудно среди массы деталей уловить общее, но тем не менее это общее должно в конце концов выявиться, потому что благодаря силе его гения основные двигатели действия мощно овладевают нашим умом.

То, что греческий храм, изумительно пропорциональный во всех своих частях, поражает наше воображение и дает ему полное удовлетворение — это совершенно понятно: задача архитектора много проще задачи поэта-драматурга. Там нет ни неожиданных событий, ни необычайных характеров, ни извилистого развития страсти, вынуждающих прибегать к тысяче различных манер, чтобы их выразить и придать им должный эффект: я не далек от мысли, что изобретатели единства времени и места воображали, что при помощи известных правил они смогут ввести в драматическую композицию нечто подобное тому впечатлению простоты, которое наше восприятие получает при виде греческого храма. Между тем, принимая во внимание то, что я сказал о глубочайшем различии этих задач, нет ничего нелепее этих правил.

24 апреля

Вчера вечером смотрел Дезертира Седена: вот тот род пьес, который очень близок к совершенству драматического произведения, если это не само совершенство. Французам выпал жребий самим видоизменить грандиозную, но искусственную систему их великих гениев — Корнеля, Вольтера. Преувеличенная любовь к естественности, или, вернее, естественность, доведенная до крайности во всех деталях и аксессуарах, как в драмах Дидро, Седена и др., не мешает тем не менее этой форме драмы быть подлинным прогрессом: она открывает огромные возможности для развития характеров и событий, так как она допускает перемену мест, а также большие промежутки времени между отдельными актами и вместе с тем закон нарастания занимательности; искусство, с которым факты и характеры содействуют повышению морального эффекта, значительно превосходит то, что есть в лучших трагедиях Шекспира; тут нет этих бесконечных появлений и выходов, этих перемен декораций, сделанных для того, чтобы услыхать какое-то слово, сказанное за сто верст отсюда, этой толпы второстепенных лиц, только утомляющих внимание, словом, всего этого отсутствия художественности. Это — великолепные куски колонны, даже статуи, но чувствуешь себя вынужденным проделывать в воображении всю ту работу, которая должна упорядочить их и свести воедино. Во Франции нет драмы второго или даже третьего сорта, которая по занимательности не стояла бы выше иностранных произведений: это находится в прямой связи с тем искусством, с тем выбором средств воздействия, которое в свою очередь является изобретением французов.

Хороша же мысль Гете, при всей его гениальности, если только он действительно наделен ею, вновь вернуться к Шекспиру через триста лет! Недурное новшество представляют собой эти драмы, переполненные мелочами, ненужными описаниями и в то же время столь далекие от Шекспира в смысле построения характеров и силы положений. Следуя французской системе трагедии, было бы невозможно, например, достигнуть эффекта последней сцены Дезертира: говорю о пятиминутной перемене места действия, чтобы показать сцену, где дезертир ждет ареста; она заставляет трепетать, хотя и есть надежда на помилование. Вот эффект, которого не сможет заменить ни один рассказ.

Гете или кто-нибудь другой из той же школы тоже ввел бы, конечно, эту сцену, однако показал бы перед ней еще двадцать других, имеющих очень слабый интерес. Он непременно вывел бы молодую девушку, испрашивающую помилование своему возлюбленному у самого короля, и был бы, вероятно, уверен, что вносит разнообразие в действие. Следуя этой системе, быть может, и в самом деле невозможно пожертвовать чем-либо существенным в материальных фактах, иначе нарушается пропорция между событиями, показываемыми зрителям, и тем, о чем им рассказывают. Таким образом, пьесы этого рода развиваются как бы отдельными толчками: это напоминает боковую качку на море, когда вы можете идти лишь согнувшись то в одну, то в другую сторону; отсюда усталость и скука у зрителя, принужденного впрячься в одну упряжь с автором и потеть вместе с ним, чтобы выносить на себе все эти перемены мест и действующих лиц. Совершенно ясно, что если бы в английской или немецкой драме в заключительной сцене Дезертира с целью добиться большего эффекта была произведена смена декораций сейчас же вслед за двадцатью или тридцатью такими же сменами меньшего значения, то зритель остался бы более холодным, менее способным взволноваться. Тот факт, что гений Гете не сумел извлечь никаких преимуществ из факта прогресса искусства своего времени и даже заставил его вернуться назад к ребячествам испанских и английских драм, заставляет отнести его к разряду мелочных умов, склонных к аффектации. Этот человек, которому казалось, что он может сделать все, не умел даже выбрать лучшую из дорог, хотя все дороги были уже проложены до него и вокруг него и по ним уже прекрасно двигались другие. Лорд Байрон в своих драмах сумел по крайней мере воздержаться от этой аффектации оригинальности: он признавал ошибочность системы Шекспира и, хотя был далек от понимания достоинств великих французских трагиков, все же ясность ума делала для него очевидным превосходство, вкуса и смысла этой формы.

1844 год

1-2-3


Эжен Делакруа. Алжирские наброски.

Эжен Делакруа. Алжирские женщины. (Этюд)

Эжен Делакруа. Зеленая дверь.






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Эжен Делакруа. Сайт художника.